Skvortsova E.L. Japanese Aesthetics of the Twentieth Century. Anthology. St. Petersburg: Center for Humanitarian Initiatives, 2021
Table of contents
Share
Metrics
Skvortsova E.L. Japanese Aesthetics of the Twentieth Century. Anthology. St. Petersburg: Center for Humanitarian Initiatives, 2021
Annotation
PII
S023620070014193-9-1
DOI
10.31857/S023620070014193-9
Publication type
Review
Source material for review
Скворцова Е.Л. Японская эстетика XX века. Антология. Санкт-Петербург: центра гуманитарных инициатив, 2021. 585 с.
Status
Published
Pages
174-180
Abstract

  

Date of publication
19.03.2021
Number of purchasers
0
Views
46
Readers community rating
0.0 (0 votes)
Cite Download pdf 100 RUB / 1.0 SU

To download PDF you should sign in

1 Санкт-Петербургское издательство «Центр гуманитарных инициатив» выпустило книгу «Японская эстетика ХХ века. Антология», которая является первым изданием на русском языке избранных переводов сочинений десяти самых известных и самых крупных японских философов-эстетиков прошлого столетия: Нисиды Китаро, Вацудзи Тэцуро, Куки Сюдзо, Ониси Ёсинори, Караки Дзюндзо, Идзуцу Тосихико, Сакабэ Мэгуми, Имамити Томонобу, Като Синро и Сасаки Кэнъити.
2

3 Работа по переводу трудов японских авторов осуществлена Еленой Львовной Скворцовой, доктором философских наук, опытным специалистом, уже около полувека посвящающим свои научные исследования выяснению особенностей японской мысли и японской культуры. Будучи выпускницей философского факультета МГУ им. М.В. Ломоносова, автор там же окончила аспирантуру, позже стажировалась в Университета Тодай (Япония). Многие годы проработала в Институте искусствознания Министерства культуры РФ. Академик общественной академии эстетики и свободных искусств им. Ю.Б. Борева. Автор спецкурса «История японской эстетики», прочитанного на философском и историческом факультетах МГУ, а также в Институте восточных культур и античности РГГУ. Автор монографий: «Современная японская эстетика. Философские очерки» (1996); «Япония: философия красоты» (2010); «Культурная традиция и японская эстетическая мысль ХХ века» (2012); «Духовная традиция и общественная мысль в Японии ХХ века» (в соавторстве с А.Л. Луцким, 2014), «Пути японской культуры» (в соавторстве с А.Л. Луцким, 2018), а также более ста академических публикаций, посвященных эстетике Японии и японской культуре в целом. В настоящее время Е.Л. Скворцова — ведущий научный сотрудник Института востоковедения РАН.
4 Переводы японских авторов снабжены подробными комментариями Е.Л. Скворцовой, позволяющими лучше понять восточную специфику мировоззренческих позиций представленных философов-эстетиков.
5 Непосредственные тексты японских философов предваряет очерк становления научной эстетики Японии, которая вплоть до начала ХХ века развивалась преимущественно в области искусствоведения и литературоведения, а отечественные писатели и художники зачастую сами выступали в роли теоретиков искусства и эстетиков.
6 Открывается публикация переводов работами Нисиды Китаро — самого известного японского философа ХХ века, чье творчество отмечено попытками совмещения мировоззренческих установок национальной духовной традиции с элементами европейской философской мысли. По сути дела, Нисида — основоположник современной японской философской эстетики. Нисида следует традиции японской культуры, рассматривая бытие человека в мире как сотворчество природы и отдельного индивидуума. Фактически, его концепция напоминает кибернетическую эпистемологию Грегори Бейтсона, подразумевающую наличие обратных связей в Универсуме, когда не только предыдущее состояние системы определяет ее будущее, но и будущее состояние системы определяет ее настоящее. Нисида попытался при помощи языка (креатуры) описать «неописуемое» (плерому). Креатура — мир, привычный западному дискурсу; это мир различий, мир описаний, мир карт, мир времени.
7 Японский философ совершил прорывную для начала ХХ века попытку обозначить плероматическое Бытие как истинное, существующее «до» различений, «до» границ, проводимых разумом (но в его присутствии). Именно такое Бытие дано нам в «чистом опыте», под которым Нисида понимает не объективизированный первичный опыт, а осознание своего живого присутствия в мире (Я — живой). Разум, таким образом, не есть нечто, присущее только индивидуумам, а есть та общая «подкладка» Бытия, «некая прасреда, на которой выросли все остальные наблюдаемые и изучаемые среды. Поэтому все видимые среды оказываются связанными друг с другом через эту прасреду». Мир объединен «общим чувством», знающим подлежащий миру закон или принцип — ри, интуитивно данный и человеку. Процесс познания Нисида уподобляет самурайскому мечу, который может разрубить все, кроме себя самого. Нисида поставил буддийскую категорию Ничто в основание своей системы, объясняющей исторический мир и положение в нем человека через «тождество абсолютных противоречий», имеющих разрешение в поле Ничто. Эта философская позиция, буддийско-даосская по сути, особенно ярко присутствует в работах современных японских ученых, исследующих традиционную культуру своей родины и пытающихся дать современную интерпретацию ее категориям.
8 За работами Нисиды следуют тексты Вацудзи Тэцуро — крупнейшего философа Японии, деятельность которого началась в эпоху Мэйдзи (1868–1912). Теоретические разработки ученого оказали существенное влияние на развитие национальной философской и эстетической мысли ХХ века. Оттолкнувшись от противопоставления духовных традиций Японии и Запада, Вацудзи переосмыслил идейное богатство своей родной культуры и поставил себе целью продемонстрировать ее достижения всему миру.
9 Следующий герой книги — Куки Сюдзо. В эпоху Мэйдзи многие из самурайских сыновей выезжали в Европу и США, чтобы получить там образование и впоследствии стать полезными для родины. Такова была судьба и Куки Сюдзо. Ему удалось присутствовать на лекциях родоначальника феноменологической школы Э. Гуссерля, он приятельствовал с экзистенциалистом М. Хайдеггером (о чем последний оставил воспоминания), он мог слушать лекции неокантианца Г. Риккерта, и даже исследовать культурную жизнь Парижа под руководством Ж.-П. Сартра. В европейцах Куки потрясла их крайняя меркантильность. Так, о французах он, в частности, писал, что даже при самом доброжелательном к ним отношении японцу трудно представить их ментальность, поскольку они и говорят, и ведут себя в соответствии с единственным законом — весом доллара. Их разумная необходимость заключается в переводе всего на низменный денежный уровень. Уродливейшая, по мнению Куки, поговорка «время – деньги» имеет, тем не менее, хождение повсюду. Интерес к личности Куки Сюдзо и его произведениям в последние годы возрастает, причем не только в Японии, но и на Западе.
10 Деятельность другого автора, Ониси Ёсинори, тесно связана с так называемым поворотом Тайсё (Тайко, 1912–1925), когда после первого увлечения идеями Запада в период Мэйдзи японские интеллектуалы обратились к родным корням, к исконным духовным ценностям своего Отечества. Из-за ярко выраженной патриотической окраски поворота Тайсё, его часто представляют как проявление японского национализма, хотя, на наш взгляд, это неверно: идеи Тайко имеют мало общего с идеями национального превосходства и национальной исключительности.
11 Говоря о воззрениях Караки Дзюндзо, представителя Киотской школы, ученика Нисиды Китаро, следует отметить, что, как и его учитель, он был хорошо знаком с философскими течениями Запада, но остался верен буддийскому мировоззрению, найдя опору в учении Синрана из секты Дзёдо и Догэна из секты Дзэн. Помимо исследований в сфере японской традиционной эстетики, Караки был известным в стране историком литературы и литературным критиком, издавал журнал «Тэмбо» («Литературное обозрение»). Его перу принадлежит работа «Гэндай нихон бунгаку дзёсэцу» (Очерк современной японской литературы). Караки был профессором японской филологии в университете Мэйдзи. Визитной карточкой ученого и самой цитируемой его работой является монография «Мудзё» («непостоянство всего сущего»). Она была завершена в 1963 году и представляет собой достаточно подробную историографию категории мудзё (無常) от эпохи Хэйан (794–1185) до ХVII века.
12 Эстетика Идзуцу Тосихико можно считать ученым-полиглотом, чьи интересы распространялись на различные сферы религиозной деятельности. Еще в детстве он проявил литературный талант, сочиняя коаны (короткие повествования, вопросы, диалоги, обычно не имеющие логической подоплеки, содержащие алогизмы и парадоксы, доступные скорее интуитивному пониманию). Во время обучения в средней школе некоторое время был увлечен христианской религией. Изучал экономику, затем английскую литературу. Желая знать Ветхий завет в оригинале, Идзуцу выучил древнееврейский язык. Затем он самостоятельно осваивает арабский, русский, древнегреческий языки и латынь. Занимался научной работой в Институте исламского мира и в 1957 году выпустил академический перевод Корана на японский язык. Работы Идзуцу были посвящены не только религиозным темам, в частности, исламоведению, но и охватывали различные другие области исторического, социологического и философского знания. Он даже занимался концепцией человека в России XIX столетия.
13 Ученый преследовал метафилософскую цель в сравнительной теологии, основой которой являлось лингвистическое изучение и анализ классических метафизических текстов, подобно работе Готфрида Лейбница «Philosophia perennis» и сочинению Олдоса Хаксли под аналогичным названием. Сегодня в этом же направлении работает Жак Деррида.
14 Одинаково хорошо владевший родным и французским языками, эстетик Сакабэ Мэгуми значительную часть своих исследований написал по-французски и лишь затем перевел их на японский. Он известен как великолепный знаток западной философской мысли, в частности Канта. Тем не менее, Сакабэ не стал слепым апологетом Запада, более того, он занял непримиримую позицию по отношению к соотечественникам, не критически воспринявшим западные теории. Особого внимания заслуживает тезис Сакабэ Мэгуми о пустотном основании культуры Востока, делающем практически неразличимыми понятия «сущности» и «явления», «жизни» и «искусства». Феноменальный мир в интерпретации японского философа не имеет выраженной ценностной иерархии, а искусство и жизнь являются зеркальными отражениями друг друга. При этом Сакабэ указывает на особенности японского языка, заключающиеся в неопределенности и размытости образующих его понятий, в полной мере демонстрирующих характер культуры носителей этого языка.
15 Рассуждая о роли искусства в современном мире, философ Имамити Томонобу начинает с положения о новом виде абстракции, появившемся в технологическую эпоху. Технология, давая человеку известные преимущества, одновременно награждает его и многочисленными пороками. Сокращение, фактически исчезновение трудового процесса приводит, считает Имамити, к катастрофическим последствиям для природы человека. Ведь трудовой процесс, который всегда должен разворачиваться во времени —– это одна из составляющих развития интеллекта. Элиминируя время, техника ведет к утрате привычки упражнять интеллект. С другой стороны, техника не только лишает человека временных процессов (темпоральности), а с ними вместе и способности полноценно мыслить и чувствовать, но и активно способствует появлению у человека новых «машинных добродетелей», таких как «точность» и «быстрота бессознательной реакции на сигнал». Получается, что техника активно формирует человека в качестве придатка машинного мира, основной целью которого является эффективность.
16 По мнению другого эстетика — Като Синро, одной из центральных в культурах Дальнего Востока и, конечно же, в японской является проблема формы. Противопоставление духовного и материального измерений жизни, принятое в западной философии, в японской мысли принимает вид оппозиции «бесформенное — форма» со времен даосского трактата «Даодэцзин», сочиненного Лао-цзы, то есть с V–IV веков до н.э. В четырнадцатом дане этого трактата говорится о непостижимости Дао чувствами и разумом человека, поскольку Дао является образом без прообраза, возвращающимся к небытию, будучи «формой бесформенного». Этой проблеме посвящена специальная работа Като, получившая большой общественный резонанс.
17 Выступая на 15-м Международном эстетическом конгрессе, проходившем в Токио в 2001 году, современный японский философ-эстетик Сасаки Кэнъити, чьи тексты помещены в рецензируемой книге, начал с провокационного заявления: «По моему глубокому убеждению, главное, что можно сказать о японской эстетике, является отсутствие того, что можно было бы назвать “японской эстетикой”». Однако примечательно, что закончил свои рассуждения Сасаки констатацией того, что живая традиция ощутимо функционирует в художественной жизни сегодняшней Японии.
18 Как указывает Е.Л. Скворцова, «на примере воззрений японских эстетиков ХХ века мы убеждаемся в жизненности традиционных форм буддийско-конфуцианского мировоззрения. Несмотря на то, что, начиная с эпохи Мэйдзи, все философско-эстетические теории Запада — от античности и до самых последних — были несомненным фактором формирования современных взглядов на мир японских мыслителей, традиционализм до сих пор играет доминирующую и системообразующую роль в Японии. Это касается и акцента на телесности, воплощенности человека — буддийское положение о «единстве плоти и сердца–разума», (синдзин-итинё). Это касается и буддийской неопределенности, текучести всех форм существования вещей, отношений, эфемерности самой жизни. Это также верно и для принятия Ничто в качестве метакатегории философии.
19 Важным достоинством книги являются обширная библиография (115 позиций), словарь терминов (229 значений с приведением их иероглифического написания) и указатель имен (включающий около 400 фамилий), что позволяет говорить об энциклопедическом характере данного издания.
20 «Японская эстетика ХХ века. Антология» несомненно будет полезна как профессиональным ученым-эстетикам, так и специалистам-японоведам. Она адресована и тем широким слоям читателей, которые интересуются духовной жизнью, традициями, а также историей художественной мысли Японии. Все вышеизложенное позволяет с полной уверенностью считать данную книгу новой вехой в изучении японской эстетики в России.